"Если он против, я — за"
Возможно, что в этот день поэзия впервые обрела в России официальный статус «властителя дум», на роль которого претендовали отнюдь не поэты. Скорее уж сама власть, ревниво почувствовавшая в ней соперника по части идеологии, инициировала данное кредо, далеко выступающее за художественные рамки.
В 1790 году Екатерина II назвала Александра Радищева, автора «Путешествия из Петербурга в Москву», более опасным, чем Пугачев. И хотя это совсем не соответствовало действительности (Радищев просто измучил, как теперь говорят «достал», императрицу своими прожектами), именно для власти такое место поэзии оказалось и наиболее выгодно. Она часто использовала поэзию как марку либерализма.
Через сто сорок два года родится мальчик, который напишет строки, как бы навсегда резюмирующие это явление: «Поэт в России — больше, чем поэт».
В 1932 (некоторые энциклопедии ошибочно называют 1933 год) не на станции Зима, а в Нижнеудинске родился поэт, писатель, кинорежиссер Евгений Александрович ЕВТУШЕНКО (наст. фам. Гангнус).
http://www.biograph.ru/bank/evtushenko_ea.htm (биографическое исследование)
Величайший литературный мистификатор и гениальный Сергей Довлатов выведет тему «статуса» в блестящий анекдот, не менее «навсегда» разрешив идеологический парадокс русской поэзии:
«Должен сказать, что Бродский меня и в нормальной обстановке подавляет. А тут я совсем растерялся.
Лежит Иосиф — бледный, чуть живой. Кругом аппаратура, провода и циферблаты. И вот я произнес что-то совсем неуместное:
— Вы тут болеете, и зря. А Евтушенко между тем выступает против колхозов...
Действительно, что-то подобное имело место. Выступление Евтушенко на московском писательском съезде было довольно решительным.
Вот я и сказал:
— Евтушенко выступил против колхозов...
Бродский еле слышно ответил:
— Если он против, я — за».
Иосиф БРОДСКИЙ
* * *
Е.К.
Я выпил газированной воды
под башней Белорусского вокзала
и оглянулся, думая, куды
отсюда бросить кости.
Вылезала
из-за домов набрякшая листва.
Из метрополитеновского горла
сквозь турникеты масса естества,
как черный фарш из мясорубки, пёрла.
Чугунного Максимыча спина
маячила, жужжало мото-вело,
неслись такси, грузинская шпана,
вцепившись в розы, бешено ревела.
Из-за угла несло нашатырём,
Лаврентием и средствами от зуда.
И я был чужд себе и четырем
возможным направлениям отсюда.
Красавица уехала.
Ни слез,
ни мыслей, настигающих подругу.
Огни, столпотворение колёс,
пригодных лишь к движению по кругу.
18 июля 1968, Москва